Слово шамана [= Змеи крови] - Александр Прозоров

— Но станет ли делиться добычей? — женщина поднялась выше, прижимаясь уже к его телу, а рукой, словно невзначай, скользнув промеж ног. — Лучше оставайся со мной…

— Все-то ты только об одном думаешь, — наконец усмехнулся татарин и откинулся на спину, стягивая штаны.

— Только о тебе, мой господин, — быстро избавившись от шаровар, Даша уселась сверху, направила окрепшую плоть хозяина в себя и медленно опустилась, закрыв глаза и плавно двигая бедрами вперед и назад.

Татарин довольно зарычал, напрягся — и она ощутила в себе горячий взрыв. Быстро он сегодня. Вот что значит несколько дней в седле, а потом сразу во дворец на пир. Отвык от женской ласки.

Она опустилась рядом, благодарно поглаживая тело мужа, а он, расслабившись, похоже и не собирался открывать глаза… Так и есть — заснул, боров!

Даша поднялась, сходила за бараньей подстилкой, раскинула ее рядом с мурзой, улеглась, накрыв себя и мужа общим одеялом, закрыла глаза. Из головы никак не шли его слова о задуманном османами весеннем походе на Русь.

Да, разумеется, десять лет назад она отказалась возвращаться в свой Смоленск, решив остаться в гареме, и добилась своего: все нукеры и женщины давно забыли, что старшая жена не она, а старая Фехула, Алги-мурза помнит и любит только ее детей, двоих мальчишек и девочку. Только ее он берет в дальние походы или при поездках в города. Но… Но это вовсе не означало, что она перестала быть русской.

Утром мурзу разбудили женские ласки, и он окончательно оттаял, более не огорчаясь по поводу превратностей судьбы. Алги-мурза даже рассказал со смехом историю о том, как хан, желая подшутить над русским, дозволил ему поселиться в христианском монастыре, что вырублен в скале немного дальше Бахчи-сарая. Однако русский, не моргнув глазом, взашей выгнал всех православных отцов на улицу, поселил свою колдунью за алтарем, повыбрасывал лампады… Бедные святоши кинулись хану в ноги, и Девлету пришлось самому уговаривать Менги-нукера вернуть монахам хоть половину келий, и разрешить неверным поставить под сводами пещеры свой нечестивый храм взамен оскверненного скального.

Некоторое время посозерцав баранью ногу, Алги-мурза махнул рукой, опоясался саблей, надел непривычные войлочные туфли и отправился во дворец. Даша ногу съела, а затем, переступив через сытость, запихнула внутрь две пшеничные лепешки. Хочешь быть красивой — приходится страдать. Начнешь есть меньше — сразу похудеешь, станешь тощей, как горная коза. И муж наверняка начнет коситься в сторону красоток помоложе. Затем она натянула черные шерстяные шаровары, куртку из тонкого войлока, сверху накинула халат, накрыла волосы платком и вышла из шатра, прикрыв ладонью глаза от ослепительного солнца.

Вокруг ханского дворца кипел жизнью большой поселок. Здесь, где даже не имелось стен или обычных изгородей, селились люди, открывали свои лавки купцы, разбивали шатры мурзы разных родов. Ну, шатры ладно. Их нетрудно сложить и увезти наверх, в Чуфут-кале. Но почему люди и купцы ставят здесь свои дома? Неужели они думают, что власть татар будет длиться вечно? Что никогда не придет сюда враг отомстить за вековые обиды?

По узкой тропинке она стала подниматься наверх, прикрывая платком лицо от нескромных взглядов. Миновала два небольших полотняных навеса с перезревшими дынями и арбузами, коричнево-красными финиками и виноградом, ступила на пыльную узкую улицу, застроенную низкими глиняными домиками. Точнее, мазанками — замазанными глиной деревянные, а то и вовсе плетеные из прутьев стены. Побеленные, они выглядели довольно прочно, а перекрывающие улицу навесы перед каждым прилавкам прибавляли им солидности.

Женщина шла, поглядывая по сторонам и выискивая знакомый с далекого детства товар. Шелка, сбруя, сафьян и войлок, ковры — все не то. Наконец Даша остановилась у лавки, перед которой были выставлены резные деревянные сундуки, выложены ситцы, груды восковых свечей, гвозди, скобы, мех, жупаны из тисненой тюленьей кожи, зеркала, иголки.

— Чего желаете? — моментально подскочил к ней румяный лопоухий мальчишка. — Такой красе несомненно зеркало по нраву придется.

— А сундук почем?

— Алтын штука! Целиком, вместе с крышкой и донышком. Сто лет служить станет, а уж потом можно и покрасить будет.

— Хороший-то товар небось прячете? — женщина решительно двинулась вперед, в глубину лавки, зашла за прилавок, ткнула ногой один из стоящих там сундуков. — Этот красивше станет.

— А коли по нраву, так можно и освободить, — уже не так бодро предложил мальчишка. — Хоть все отдадим, был бы товар по нраву!

— Сколько?

— Алтын.

— Дорого чего-то все у тебя. Хозяина небось обманываешь, половину выручки себе в загашник прячешь?

— Да как можно, красавица?! Я весь на виду, на слуху…

— Хозяина-то позови, у него и проверю.

Мальчишка сник, но заглянул за высоко выстроенные сундуки, позвал:

— Дядя Федот, тут татарка недовольная зовет…

— Опять дерзишь, сорванец! — послышался грозный рык, и из-за сундуковой стены появился купец: высокий, дородный, весь русый и курчавый — и волосы, и борода. — Чем обидел тебя щенок этот, красавица? Желаешь, прям сейчас выпорю?!

— Сундук почем?

— Да по алтыну продаем. Без прибытку, только бы назад не тащить.

— Сундуки-то холмогорские, — усмехнулась Даша. — Их там у моря студеного стар и млад строгают. Товаром грузят, до Москвы везут, а там и выкидывают за ненадобностью.

— За морем телушка полушка, да рубль перевоз, — низким басом пропел купец. — Да уж ладно, ради глаз красивых, да голоса медового, два сундука за алтын отдам.

— Да далеко ли вез? — покачала головой женщина. — С Холмогор холодных, али с Москвы златоглавой?

— С Москвы, — понуро кивнул купец. — Твоя правда, красавица. Ладно, три за алтын отдам.

— А в Астрахань не возишь?

— Что мне там делать? Там своих людей торговых хватает.

— Не бойся, скоро не станет. Муж сказывал, возьмет он Астрахань будущей весной. Султан семнадцать тысяч янычар прислал, сто пушек, да татары еще помогут. Сможешь спокойно в Астрахань ходить, не станет там русских людей. А сундуки я у тебя, купец, не куплю. Жадный ты.

Даша развернулась и вышла из лавки.

— Тишка, — выйдя следом за ней, положил купец руку на плечо своего постреленка. — Ну-ка, пройдись за этой татаркой. Посмотри, куда пойдет, к кому, куда вернется. Может, узнаем, кто такая…

Он пригладил густую окладистую бороду и задумчиво произнес:

— Кажись, надоть мне в Москву за товаром ехать.

Царь встретил их в уже знакомом зале, сидя на троне, и со все тем же немецким лекарем, крутящимся рядом.